Абашкин Николай Николаевич
ГОРОД:
Село Ржавец, Рязанская область, Каверинский район
ДАТА РОЖДЕНИЯ:
11.11.1923
ДАТА СМЕРТИ:
15.07.1965
ИСТОРИЯ:
Звание: Капитан.
Род войск: Артиллерия.
Подразделение: 102-я стрелковая Дальневосточная Новгород-Северская ордена Ленина Краснознамённая ордена Суворова дивизия.
Боевой путь солдата (из воспоминаний Абашкина Н.Н.):
«Мне вручили повестку о явке в райвоенкомат, которую я давно ожидал. Ибо многие мои товарищи уже воевали, многих не было в живых, а некоторые успели вернуться с фронта без рук и ног. В дом посыльный с радостной вестью – ровно к двум прибыть в военкомат. В полученной повестке было написано: призывнику 1923 года рождения, Абашкину Николаю Николаевичу приказываю: явиться к двум часам дня в Ковеженский райвоенкомат для отправки на фронт. При себе иметь две пары белья, на шесть дней продуктов, а также ложку и кружку. Из своего села Ржавец я призывался один.
Я попал в 95-й запасной полк. Полк занимал большую территорию теперь уже бывших приволжских лагерей. В этом полку обучали военному делу солдат-новобранцев разным военным специальностям. В этом запасном полку мы изучали только минометное дело, стреляли каждый день так, что к концу дня все охрипнем. Только и было слышно: «три мины – беглый огонь, пять мин - огонь!!!» Мы хорошо усвоили такую стрельбу, научились стрелять боевыми минами по целям. Отводилось время по часу-два и на строевую, и на политическую подготовку.
Особенно помощник командира взвода нажимал на штыковой бой. И эта учёба в какой-то мере пригодилась мне впоследствии, уже будучи на фронте.
Учёба в запасном полку продолжалась до 25 июля 1942 года. По заключению экспертной комиссии этого же числа были признаны, что программу усвоили хорошо, время настало для отправки на фронт. Числа 11-12 августа 1942 года наш эшелон, в котором насчитывалось до пяти тысяч солдат, прибыл на станцию Вязники для формирования 316-й гвардейской стрелковой дивизии, той самой Панфиловской дивизии, которая легла костьми, а не пропустила врага в Москву. В одном из населенных пунктов, где размещался штаб легендарной дивизии (правда я и сейчас не знаю, остались ли командиры или солдаты, которые стояли на смерть в районе станции Дубасеково), было распределение нового пополнения по полкам.
Наступил день отправки на фронт. И вот однажды, числа 5 сентября 1942 года, полк был поднят по боевой тревоге и в течении каких-нибудь пяти–шести минут покинул расположение и ушёл в неизвестном для бойцов направлении. И только утром, когда расположились на привал, мы все узнали, что около станции Вязники скоро начнется погрузка по вагонам для отправки на фронт. Шли маршем ещё в неизвестном нам направлении, когда примерно через час был сделан привал. Тут же последовала команда: «Весь офицерский состав – к командиру батальона!»
Спустя некоторое время был вызван и я. Командир батальона сообщил мне, что командир взвода младший лейтенант Семиглазов уходит выполнять особый приказ, а я остаюсь за него. Все команды, касающиеся командира взвода, выполнять строго. Когда я вернулся во взвод, меня обступили солдаты с расспросами, зачем вызывали, куда делся наш командир взвода, что будет дальше, поедем на фронт или опять целый день прокопаем окопы, а ночью снова уйдем на старое место?
Часам к одиннадцати эшелон был полностью загружен и полк направился на Сталинградский фронт. Во время движения наш эшелон трижды подвергался бомбёжке, но опыт старого машиниста паровоза и его смелые манёвры дали свои результаты. В наш состав не попала ни одна бомба, полк не потерял ни одного солдата, хотя многие вагоны от осколков бомб и пуль были сильно изрешечены. Полк движущийся позади нас, на одной небольшой станции попал под сильную бомбежку, где, по словам офицеров нашей роты, имелись значительные жертвы. Несмотря на многократные налёты авиации противника, наш эшелон благополучно достиг города Камышина. Срочно произошла разгрузка личного состава. Нас отвели на восемь – десять километров в степь, перерезанную многочисленными оврагами и овражками, где после 2-3-часового отдыха полк походным маршем направился на помощь защитникам Сталинграда.
К исходу третьих суток мы стали подходить ближе к фронту, где отчётливо была слышна ружейно-пулемётная и артиллерийская стрельба, и ночью, и днём стали видны зарева горящего Сталинграда и окрестных сёл и деревень. Движение днём прекратилось, так как немецкие самолёты стали обстреливать и бомбить не только колонны, но и отдельных солдат. Теперь мы шли только ночью, а днём рассеивались по степи в балках или кустарниках, а то и просто в жнивье, тут же ложились спать, несмотря на жару и жажду. Мы действительно не ощущали ни жару, ни жажду.
За трое суток беспрерывного марша, солдаты так устали, что первый день (а он в сентябре длится 14-16 часов) спали как убитые, а маскировались так, что не всегда сразу мог отыскать командир того или иного солдата. Вот наконец-то мы достигли фронта, осталось встретиться с врагом и приступить к расплате за все нанесённые народу и стране страдания.
На шестые сутки марш–броска, в ночь на 14 сентября 1942 года, полк вошел в прифронтовую полосу нашей обороны, в полукилометре от станции Котлубана. Ещё стоя в ротных колоннах, так как командиры получали задачу, на нас обрушилась масса артиллерийских и минометных снарядов. Казалось, что немцы обнаружили нас, но это оказался случайный налет. Ряды рот дрогнули, началась небольшая паника, да и как не быть этой панике, ведь это были первые разрывы снарядов, услышанные нами. Во время обстрела наша рота стояла недалеко от того места, где командир батальона ставил задачу офицерам, и я хорошо слышал его слова по поводу обстрела: «Вот это хорошо, боевое крещение нормальное, это в пользу нашим солдатам». Я ещё тогда подумал: «Какую же нашим, комбат, пользу, если нас бьют»? Но несколько позже, когда наш батальон перешёл в наступление, я уяснил слова комбата.
К утру 15 сентября наша рота, батальон, а затем и полк заняли оборону на недавно скошенном пшеничном поле. В овражке, где занимал оборону наш взвод, стоял комбайн с полным бункером отборной пшеницы, а справа и слева, насколько видели глаза, – копны не убранной соломы. Этот фронт тогда назывался Донским. 16 сентября, ночью мы покинули уже обжитые нами окопчики и вышли на исходные позиции для наступления, а утром мы уже увидели немцев, и почувствовали на своей шкуре, что такое война. Помню, как сейчас, утро этого солнечного дня. Часов в шесть старшина роты принёс завтрак и только собрал помощников командиров взводов, успел разделить хлеб, как в воздухе появилось около 20–25 самолетов противника и начали молотить наши боевые порядки. Мы еле успели разбежаться по ячейкам, как район обороны батальона превратился в сплошной ад. Пыль закрыла весь горизонт, казалось, что наступила ночь, а самолеты все продолжали поливать нас чугунным дождём. Потери были незначительные, да и то больше раненые, но от завтрака осталось одно воспоминание. Не успели улететь самолеты и рассеяться пыль, как по цепи пролетела команда: «Приготовиться к наступлению». Через 1-2 минуты полк, а затем и вся дивизия перешла в наступление, которой была поставлена задача взять господствующую высоту на окружающей местности. Вскоре полк с небольшими потерями овладел этой высотой. Но затем мы были вынуждены оставить её снова, так как враг перешёл в контратаку при поддержке большого количества танков. Весь день бой за высоту не прекращался. Эта злосчастная высота в течение дня трижды переходила из рук в руки и всё же осталась у немцев. Множество боевой техники стояло сгоревшей. Попала под огонь и наша доблестная «Катюша», которая своей особой конструкцией выделялась от другого оружия. Стояли и танки обгорелые, с разбитыми гусеницами и с опущенными стволами, они одновременно казались и очень страшными, и в то же время очень жалкими. Много было убито и солдат, как наших, так и немецких.
В эти три боевых дня, т.е. 14, 15 и 16 сентября, как говорили нам, были бои местного значения. На 18 сентября намечалось генеральное наступление. И вот наступил этот день. В задачу этого наступления входило овладеть высотой и хутором Степным, с дальнейшим наступлением на хутор Гридонский с целью соединения Донского фронта со Степным фронтом, тем самым осуществить окружение немецких войск в районе Сталинграда.
Ночь на 18 сентября в роте было проведено комсомольское собрание, на котором политрук роты сказал, что это наступление ответственное, и вы как комсомольцы должны идти не только в первых рядах, но и увлекать своим примером других. Также он сказал, какая и сколько техники нас будет поддерживать. В 4 часа утра 18 сентября 1942 года на фронте около четырех километров началась артиллерийская подготовка, которая длилась около двух часов. Передний край фрицев был в сплошном огне и дыму, казалось, что после такого огня там не останется ни одного живого существа. Но это только казалось. Лишь только наша артиллерия перенесла огонь в глубину обороны немцев, наша пехота устремилась к первой траншее врага. Но не доходя метров десять–пятнадцать до траншеи немцев, как те поднялись из траншеи пьяные, с засученными рукавами, перешли в контратаку. Ряды наших рот не дрогнули, русский солдат не испугался бандитского вида фашистов. Русский штык скрестился с немецким, началась проверка моральных качеств двух наций. Так начался первый в моей фронтовой жизни рукопашный бой, который чуть не оказался и последним. В разгаре боя я как-то неловко подвернул ногу и, потеряв равновесие, упал, а в это время над моей головой был занесён приклад немца. К моему счастью, недалеко он меня оказался командир отделения автоматного взвода сержант Фетисов, который короткой очередью из автомата опередил немца, и он упал рядом со мной раньше, чем опустился на землю занесенный им приклад винтовки, которой он намеревался размозжить мне голову. И когда я увидел эту рыжую физиономию, лежащую рядом со мной на земле, мне почему-то стало противно быть с ним рядом, от него пахло ещё винным перегаром и мне захотелось ещё раз ударить его. Меж тем Фетисов подошёл ко мне, помог подняться и сказал, чтобы я больше не считал ворон, а зорче следил за врагом и соседями, в любую минуту прийти на помощь.
А бой всё продолжался. Бой жаркий и беспощадный по своему характеру, всё перемешалось, не знаешь где свои, где чужие. Прекратила стрельбу артиллерия с обеих сторон, лишь изредка доносились ружейные или автоматные выстрелы. Но отчётливо слышались характерные удары прикладов по человеческим головам и плечам. Сколько продолжался этот поединок, определить не могу. Но немцы в конце концов не выдержали этого жуткого боя и в беспорядке начали отступать. На их плечах, в буквальном смысле этого слова, мы ворвались и во вторую траншею немцев. Но дальнейшее наступление захлебнулось. На помощь немцам вышли из засады танки, открыла огонь их артиллерия. Мы в срочном порядке перешли к обороне, успели сменить огневые позиции миномётчики и артиллеристы. Немецкие танки были остановлены огнём артиллерии. Образовалась какая-то пауза без единого выстрела с обеих сторон. После 10–15 минутной паузы, наша артиллерия и миномёты с новой силой обрушились на врага. В бой вступили наши танки и самолеты.
Уже были видны боевые порядки воинов Степного фронта, которые также спешили к нам на помощь. Но не суждено мне было обнять товарищей из Степного фронта, пуля фашиста, засевшего в подбитом накануне боя танке, ранила меня в правое плечо. Разгоряченный боем и горя желанием мести за погибших товарищей, я не почувствовал свою рану, и как другие товарищи бежал вперёд и кричал: «Ура! Вперед! За Родину! За Сталина! За Сталинград!». Впереди вновь замелькали фигурки бойцов Степного фронта, до них оставалось не более двух–трех километров. Настроение наступающих поднялось. Мы ещё больше усилили темп наступления.
Но тут и случилось со мной, то чего я и боялся. На поле шинели я увидел ещё не впитанную серым сукном кровь. Я остановился выяснить, откуда взялась кровь, но в туже секунду из рук у меня выпала винтовка, потемнело в глазах, и я присел на землю. Только тут я понял, что ранен. Я попытался взять снова винтовку в руки, но правая рука меня не слушалась, пальцы на ней распухли, соединить их вместе или сжать в кулак я уже не мог, не мог поднять её вверх. Силы меня покидали, видимо потерял много крови. Мне стало немного обидно, что в такую трудную минуту покидаю своих боевых друзей и спасшего мне жизнь сержанта Фетисова, хотя я и не был уверен в том, что он ещё в строю. Я неоднократно слышал на фронте, когда ранят кого-либо, вот говорят счастливчик, хоть отдохнет теперь немножко. Но я почему-то не рад был этому. Я заплакал. А русское «Ура!» всё дальше и дальше уносилось от меня, а я лежал в лебеде и обливался кровью и слезами.
Мимо меня галопом проезжали артиллеристы, меняя огневые позиции, спешили, обдавая меня гарью танки, совсем низко над головой пронеслись три истребителя и это всё туда, где проливалась кровь боевых друзей. Я лежал и думал, как мне остановить кровь, как вдруг до меня донеслись голоса солдат. Как выяснилось потом, это были санитары, которые видимо, решили малость переждать, пока не утихнет огневая буря. В это время ко мне подошла полковая разведка, в которой воевал мой земляк Серёгин, он-то и перевязал меня и помог добраться до медпункта, а оттуда на лошади в сопровождении санитара до санроты, где мне по-настоящему обработали рану и покормили.
Лёжа в щели в ожидании сумерек я увидел воздушный бой между тремя мессершмитами и нашими двумя ЯК-ами, как все мы, раненые, молили бога, чтобы он помог нашим, и нам показалось, что он нас услышал. Через несколько минут один «мессер» загорелся и упал метрах в трёхстах от санроты. Летчика какой-то повар убил ещё на парашюте. Второй мессершмит упал следом, летчика взяли в плен, третий гад все же улизнул. Как рады были все, кто видел этот поединок. Как были рады, тому, что наша взяла. Кто они эти бесстрашные соколы? Мы не знали, но мы им обоим жмём крепко-крепко руки.
С наступлением темноты с группой раненых я был доставлен в медсанбат, который размещался в административных зданиях совхоза «Котлубань». И вот, наконец, 23 сентября наша группа, которая сформировалась ещё в селе Никольском, вошла в город Камышин, где по многочисленным указателям, расставленным по улицам и перекресткам, нам без труда удалось найти пересыльно-перевязочный пункт. После обработки раны, которая уже успела расплодить червей, меня назначили для дальнейшего лечения в город Горький. Но туда ехать я отказался, так как г. Горький далеко, а я не хотел забиваться в тыл и мою просьбу уважили и назначили в г. Николаевск, который был недалеко от Камышина.
К вечеру были уже в госпитале. Санобработка. Полная стрижка волос, и я в палате. Надо отдать должное врачам этого госпиталя – несмотря на позднее время, нас тут же в палатах осмотрели, назначили час явки на перевязку и сделали всё, чтобы мы смогли по-настоящему отдохнуть. А часов в 11 дня 24 сентября я уже лежал на кушетке в приёмной врача, где мне сказали, что руку нужно отнимать, так как уже распространилась газовая гангрена, дальнейшее пребывание в таком состоянии грозит смертью. Рука действительно выглядела страшно. Плечо было сильно опухшее, синее, нажмешь пальцем оставалась ямка. Но на ампутацию руки я не дал согласия. Тогда меня уже другой врач стал лечить, какими-то примочками, всю руку забинтовали в промоченную зелёную жидкость и стали делать какие–то уколы. В результате этого на третий день опухоль спала, температура снизилась с 39–40 до 37 градусов. Я стал вставать с постели и кушать. Эти ли медицинские примочки, или молодой ещё организм, а может, всё вместе взятое, скоро поставили меня на ноги. Время шло, рана моя подживала. Входное отверстие уже затянулось, но ещё оставалась, словно ослепший глаз слезится там, где пуля вышла. Долго залеживаться нашему брату не давали, да оно и ясно почему, фронт требовал новых солдат, враг был ещё силён, и его надо бить и бить, чтобы увидеть, как он будет выпускать свой последний дух. 23 октября 1942 года, медицинская комиссия признала, что я годен для отправки на фронт, а 24 октября, с еще не зажившей раной, с группой солдат был направлен на пересыльный пункт, который находился в этом же городе Николаевске, для отправки на фронт. Теперь мечта моя сбывалась, теперь я буду снова плечом к плечу бить фашистских захватчиков с доблестными защитниками города Сталинграда, а может, вместе с бойцами 65-й армии, буду защищать тракторный завод или дом Павлова, или хотя бы одного или двух фрицев утопить в матушке Волге.
Но увы! Мои мечты не сбылись, командование пересыльного пункта разбило их. Отсюда я был направлен учиться на фронтовые курсы младших лейтенантов. Учебный центр курсов младших лейтенантов размещался в селе Дьяковка Краснокутского района Саратовской области. Этот район ранее назывался Немце-Поволье. Наступил и февраль, который принес нашему народу много радости. Наша доблестная армия покончила навсегда с немецкой армией под Сталинградом. Здесь, на берегах Волги, враг был остановлен, а затем и разбит вдребезги. Советский народ и его Вооруженные силы праздновали ещё одну победу над немецкими захватчиками.
26 апреля нам был зачитан приказ о присвоении воинского звания младших лейтенантов. Я стал офицером Советской Армии, а 27 апреля 1943 года с группой в составе 18 человек в сопровождении преподавателя тактики капитана Ртищева, въезжали в город Елец, в расположение 70-й армии, которая занимала оборону в Орловско-Курском выступе. Здесь же, в городе Елец, нам выдали офицерское х/б обмундирование и погоны. Здесь же получили назначение кому в какую дивизию. 29 апреля я, младший лейтенант Анисимов, и младший лейтенант Бугаёв отправились на поиски штаба 102-й Дальневосточной стрелковой дивизии, в расположение которой мы и должны прибыть. Из штаба полка нас обоих с мл. лейтенантом Бугаёвым (Анисимов был откомандирован в 16-й с.п.) направили в минометную роту 2-го стрелкового батальона, где назначен был во второй мин. взвод 82 мм. миномётов. Федя Бугаев стал командовать первым взводом. 3-им взводом командовал лейтенант Неретин. Командиром роты был лейтенант Ткачёв. Взвод, полк и вся 102-я дивизия была полностью сформирована на Дальнем Востоке и только в марте месяце1943 года прибыла на фронт. Весь личный состав – из пограничников. Но в мартовских и апрельских боях 1943 года потеряла двадцать процентов личного состава на высоте, на которой сейчас и занимает позиции первый стрелковый батальон. До моего прихода в роту взводом командовал ст. сержант Горбатенко, он же был и помкомвзвода и командиром первого расчёта, вторым расчётом командовал сержант Мамонов, третьим – ст. сержант Горбачёв. Взвод и рота теперь была полностью укомплектована, за исключением хоз. отделения, где имелась лишь одна пара коней, и то из бешеной породы монголок, и они в бричке вообще не умели ходить. Ну а если ходили, то только задом.
Наш второй батальон занимал оборону по реке Ржавь, огневые позиции минометов роты были в двухстах метрах южнее села Студёнка. Остальные два батальона занимали оборону во втором эшелоне. Когда я пришёл в роту, она была полностью подготовлена к обороне. Огневые позиции были отрыты в полный профиль, материальную часть и её применение в бою солдаты знали хорошо. Однако с целью проверки знаний я выпросил у командира роты разрешение на стрельбу из кочующего миномёта. Это значило, что, выявив накануне цель, с временной ОП вести огонь на её уничтожение, не выдавая своих основных огневых позиций. В течение недели я таким образом проверил все три расчёта на меткость стрельбы. Действительно, солдаты мои стрелять умели хорошо, правильно выбирали и огневые позиции. С моей легкой руки, стрельба из кочующих миномётов распространилась во всём полку. Это новшество, введенное в дивизии, дорого обходилось фрицам. Они теперь не могли безнаказанно ходить не только по переднему краю, но и в глубине своей обороны. Числа с пятнадцатого мая на практические занятия взводы и роты стали отводиться в тыл. Кроме основной задачи, которая заключалась в отработке взаимодействий родов войск, эта усиленная минометными и пулеметными взводами учеба выполняла задачу по имитации скопления войск, т.е. ложного показа концентрации войск. Такие роты после обязательных занятий скрытно должны были уйти в тыл на двадцать–тридцать километров в заранее указанном направлении, затем расположиться лагерем, зажечь на каждого солдата по костру и сидеть до появления немецких самолетов – разведчиков. С появлением этих самолётов рота и взводы усиления должны создать искусственную панику, т.е. создать впечатление, что мы обнаружены и разбегались по ранее указанным маршрутам, поднимая как можно больше на дорогах пыль и чаще обращать металлические предметы к солнцу. Так, имитируя скопление войск на том или другом участке фронта, наше командование заводило в заблуждение немецкое командование. На самом же деле концентрация сил осуществлялась совершенно на другом участке, а не в районе обороны нашей дивизии.
Так шли дни за днями. Близилось время, когда немцы должны были начать своё генеральное наступление на Орловско-Курском направлении. Этот день, как стало известно нашему командованию из агентурных источников, немцы запланировали на 5 июня 1943 года. Но вот наступил и этот день.
Ровно в четыре утра началась артиллерийская подготовка. Немцы обрушили на наши боевые позиции сотни тонн смертоносного груза. Сотни тонн чугуна и стали беспощадно месили землю, которая спасала бойцов от смерти, но которая не могла стать могилой для него. Наша тяжёлая артиллерия тут же вступила в контрборьбу с немецкой артиллерией. Минут за двадцать до конца артиллерийской подготовки в небе появились тучи их самолётов-бомбардировщиков. Интенсивная плотность миномётно-артиллерийского огня и авиабомб настраивали на мысль, что всё живое должно погибнуть не только в первой траншее, но и на два – три километра в глубине обороны. Нет сомнений, что немцы в какой-то степени на это и рассчитывали, однако они просчитались. Прочные инженерные сооружения не от каждого снаряда могли пострадать и, тем самым, спасти от верной гибели солдат. Минут за десять до конца артподготовки и переноса его в глубину нашей обороны наша артиллерия и миномёты открыли ураганный огонь по переднему краю врага. В воздух поднялись краснозвездные «ЯКи», которые с быстротой молнии врезались в боевые порядки немецких бомбардировщиков и рассеивали их строй, а летающие танки, так называли штурмовиков «ИЛ-2», приступили к утюживанию переднего края. Это в самом прямом смысле сказалось на расстройстве боевых порядков врага и тем самым на темпе его наступления. Но вот немецкая артиллерия перенесла огонь вглубь нашей обороны. Пошла в наступление и пехота при поддержке большого количества «тигров», «пантер». Эту стальную лавину, казалось, не остановить. Некоторые бойцы заколебались. Да, тут действительно было от чего заколебаться. Танки шли тремя колоннами по фронту, не менее трех – трех с половиной километров по фронту.
Но тут, словно боевой клич, по цепи пронеслась команда: «С танками в борьбу стрелкам не вступать, пропускать их в тыл. Это задача артиллеристов». Конечно, эта команда подействовала на бойцов, так как каждый знал, где располагается артиллерия и сколько её. А тем временем стальная лавина подходит всё ближе и ближе к переднему краю. Прямой наводкой танки вывели из строя уже несколько боевых точек, начали утюжить и траншеи. За «тиграми» шла вторая, не менее страшная, колонна «Фердинандов», за ней шла ещё одна, третья колонна, состоявшаяся из легких танков. Танки первой колонны, не встретив сопротивления в первой траншее, ринулись в тыл. Бой разгорелся за первую траншею, и с подходом второй колонны танков немцы взяли её. В это время в бой с танками первой и второй колонн вступили артиллерия и находившиеся доселе в засаде танки.
Одним за другим стали вспыхивать фашистские танки, стрелки воодушевились, бой разгорелся с новой силой, немецкая пехота залегла. Но скоро фашисты вновь пошли вперед и снова при поддержке большого количества танков. Наши полки вынуждены были отступить во вторую, а кое-где и в третью траншею. На этом и закончился первый день великого сражения. На следующий день немцы с новой силой обрушились на наши позиции. Снова новые тонны стали и чугуна были обрушено на головы Советских воинов. Но лишь в результате невероятных усилий и гибели большого количества живой силы и техники на четвёртый день боёв немцам удалось вклиниться в нашу оборону на два–три километра, т.е. овладеть двумя–тремя траншеями передовой полосы обороны. В дальнейших боях на нашем участке немцы уже не смогли продвинуться ни на метр, они были вынуждены перейти к обороне. И лишь не прекращали ни на минуту вести методический огонь из орудий и миномётов по нашим позициям, на что мы тоже отвечали тем же.
На соседей справа и слева фашисты с ещё большим рвением стали кидать свои части в наступление. Особенно сильные танковые бои разгорелись в районе станции Паныри. С обеих сторон в бою участвовало не менее трёхсот танков. Израсходовав боеприпасы, они шли на таран, рвали друг другу гусеницы, сильный переворачивал слабого. Иногда доходило до того, что танки поднимут один другого на дыбы и у того и другого кончалось горючее и они снова сползали и так рядом оставались стоять до той поры, пока не растащат их на буксире или подвезут какому-нибудь счастливчику горючего. В результате ожесточенных семидневных боёв и при огромных потерях, фашистам всё же удалось продвинуться вглубь нашей обороны на отдельных участках от семи до двенадцати километров. И враг выдохся. Он стал поспешно переходить к обороне. Измотав главные силы противника, нанеся ему большой урон в живой силе и технике, наши войска перешли в контрнаступление.
12 июня 1943 года получила приказ о переходе в наступление и наша 102-я Дальневосточная. Для прорыва переднего края обороны фрицев была создана штурмовая группа, в которую входила одна стрелковая рота, усиленная пулемётным взводом, миномётным взводом 82 мм миномётов и батареей 45 мм пушек. В эту штурмовую группу входил и я со своим взводом. Командовал этой группой зам. ком. 30-го Хасанского стрелкового полка по строевой части майор Фёдоров. Часа в три дня двенадцатого июня, пользуясь неубранным полем ржи, наша группа незаметно для противника подошла вплотную к переднему краю и вскоре при поддержке батареи самоходных пушек овладела первой траншеей врага. Незамедлительно в бой вступили главные силы полка. После непродолжительного, но упорного боя полк занял деревни Ржавчик и Муравчик, затем – селом Александровка. Это позволило ввести в бой и остальные два полка дивизии. Немцы отступили во вторую полосу своей обороны. В бою за село Александровка был тяжело ранен командир роты лейтенант Ткачёв, командир 1-го взвода лейтенант Бугаёв и командир 1-го расчёта первого взвода ст. сержант Ярощук и несколько солдат. В последующих боях был убит и командир 2-го взвода лейтенант Неретин. В роте из офицерского состава остался я один. На следующий день, развивая наступление в направлении города Дмитрий–Орловский, наша дивизия прорвала и вторую полосу врага и, преследуя противника, завязала бой на подступах к городу. Враг упорно защищался на подступах к городу Дмитрий–Орловский. На участке, где наступал наш батальон, продвижение пехоты затормозила 37 мм автоматическая пушка. Мне было приказано уничтожить её. По-пластунски мне удалось довольно близко подползти к пушке и открыть огонь из минометов всей роты. После третьего залпа прислуга пушки была выведена из строя, лишь один фашист не захотел уходить, он лежал около пушки с остывающим телом, он был убит. А наша пехота поднялась и с криками «Наша берёт!» устремилась вперёд, а вскоре с частями 65-й армии ворвалась в город, и к исходу дня город был полностью очищен от вражеских солдат.
На шестой день сильные бои развернулись на подступах большого населённого пункта Лепешинское, где немцы сосредоточили крупные силы пехоты и танков. Подступы к селу заминировали, и взять его с ходу, без предварительной обработки с меньшими потерями было рискованно. Вскоре была подтянута артиллерия, подошли танки и после 30-минутного артобстрела, а за это время саперы проделали проходы в минных полях, пехота завязала бои на окраине села, а несколько спустя бой шёл уже в центре села. Немцы не выдержали натиска хасановцев и отступили, оставив на поле боя до трех десятков убитых солдат и офицеров.
В разгар боя в центре села Лепешинское я был вторично за войну ранен, в правую ногу ниже голени, в висок и в подбородок, но поле боя покинуть в такой час было бы преступлением, и я продолжал наступление до самого освобождения села. И лишь когда на высоте за селом мы заняли позиции для дальнейшего наступления, я ушёл на перевязочный пункт, где военфельдшер лейтенант Горелов сделал мне перевязку и дал направление в санроту для отправки меня в госпиталь. Но идти в госпиталь я не дал согласия. Не время было, да и раны показались пустяковыми.
После взятия села Лепешинское на высоте 134,6 я был принят кандидатом в члены ВКП/б. Это было 28июня 1943 года. За провыв обороны, за уничтожение прислуги пушки, освобождение около десятка н/пунктов и города Д–Орловский, как и многие мои боевые товарищи, я был награждён медалью «За боевые заслуги».
В битве на Орловско–Курской дуге и прорыве обороны противника было положено начало массового изгнания немецко-фашистских захватчиков из пределов нашей Родины. С каждым днём деревня за деревней, село за селом, город за городом входили снова в братскую семью. Это наступление и привело меня, наш полк к древним стенам старого русского города Новгород-Северский. Этих древних стен на берегу реки Десна и застала нас ночь. Взять город сходу не удалось. Перегруппировав силы и получив новое пополнение, 30-й Хасанский вместе с 40-м Амурским стр. полком и 16-м Уссурийским полком нашей дивизии стали готовиться к форсированию реки Десна. Приступила к подготовке переправочных средств и рота. В это время в роту тоже пришло пополнение. Пришёл новый командир роты ст. лейтенант Чернышёв и Миша Голубев на должность комвзвода. Подготовка к форсированию реки заняла всего один день, а утром 20 сентября 1943 года юго-восточнее трёх километров от города дивизия успешно её форсировала и к исходу дня овладела крепостными стенами, сооружёнными руками наших предков. За город Новгород–Северский враг понёс большие потери, было взято много пленных и, в том числе, командир обороняющей дивизии с несколькими офицерами штаба. За освобождение города Новгород–Северский личный состав дивизии получил от Верховного командования благодарность на установленном бланке, а я, кроме этого, – орден Красной Звезды.
В связи с тем, что в последних боях много выбыло из строя стрелковых офицеров, я был взят с минометного взвода на должность командира стрелковой роты. Оставив город с большими потерями, убитыми и пленными немца лелеяли надежду вернуть его снова в свои руки. Они предпринимали три контратаки, но все их атаки были успешно отбиты. На следующий день после освобождения города я повёл в наступление уже стрелковую роту. Немцы всё еще упорно сопротивлялись, но уже не могли сдержать нашего натиска. Прорвав оборону одного из опорных пунктов, наш батальон овладел одним населенным пунктом (правда от этого села остались одни печные трубы, которые сиротливо стояли среди тлеющих головешек). А за деревней опять река, хоть и меньше Десны, но река. Мост через неё немцы взорвали, нужно было искать брод. А за рекой в почти сгоревшей деревне видны немцы, их танки, которых видимо умышленно не маскируют, чтобы создать больше страху для наступающих. Заняв оборону по левому берегу реки, я послал рядового Силаева с донесением к комбату о проделанной ротой работе. Упомянул и том, что на противоположном берегу в деревне Буда, замечены два танка и до полсотни автоматчиков.
Не успел Силаев скрыться, как явился посыльный, посланный от майора Горева, который вызвал меня к себе на КП. Когда я прибыл на КП и хотел доложить о прибытии, комбат меня остановил и спросил: «Солдаты поужинали или нет?» Я ответил, что только начали есть. – «А сам ел?» Я ответил, что не успел.
Тогда он посадил меня рядом с собой, а его ординарец поставил передо мной котелок с кашей и стал расспрашивать об обстановке. Рассказав обо всем, что знал, я хотел спросить, что делать дальше, но майор меня перебил и сказал: «Знаю, что устал и ты, и твои солдаты, но обстановка требует немедленных действий».
Поэтому нужно разведать брод, выявить огневые точки, а с рассветом снова в наступление Вернувшись в роту, дав указания пулеметчикам следить за моими действиями, я вместе с рядовыми Новиковым и Силаевым подошли к реке.
Измерив глубину в нескольких местах, мы нашли сравнительно неглубокое место и переправились на другой берег. Предупрежденные мною пулеметчики открыли огонь по обороне немцев, им откликнулись немецкие, местонахождение которых мы определили без труда. Уместно отметить, что оборона немцев проходила не по самому берегу реки,
