Звание: Старшина Род войск: Сухопутные войска, Военно-воздушные силы (кроме морской авиации), береговая служба, войска Народный комиссариат внутренних дел, погранвойска Подразделение: 1 стрелковая Брестская Краснознамённая дивизия Воспоминания моего дедушки записаны с личного дневника: «Жизнь прожить – не поле перейти. Я родился в семье крестьянина. Отец помер в 1925 году. Мать осталась с пятью детьми – младшей было 9 месяцев, старшей – 11 лет. В 1930 году семья вступила в колхоз. Мы все помогали матери при работе ее в колхозе. На меня, как на единственного одного мужчину в семье, возлагалась заготовка дров. После окончания семи классов поступил учиться в Вологодский автодорожный техникум, в 1938 году его окончил. Направлен был на работу в Ивановскую область в Семеновский район, где работал техником в дорожном отделе. 24 ноября 1939 года был призван Семеновским районным военкоматом Семеновского района Костромской области в Красную армию. Когда эшелон с призывниками стоял в Москве, ночью на Красной Пресне по радио объявили о начале войны с Финляндией. И эшелон срочно вышел из Москвы. Прибыли в город Новозыбков в запасной 800 стрелковый полк. Нас поместили в школьное здание с 2-этажными нарами. Обмундировали во все бывшее в употреблении, за исключением нательного белья. Ботинки достались с дырками, шинель порвана. Учеба началась в тесных помещениях. За месяц учебы ни разу не стреляли. Почти каждую неделю ночные, а то и дневные, тревоги. В конце декабря начали обновлять обмундирование и обувь. Затем, без оружия погрузили в эшелон и повезли в город Брест-Литовск. Прибыли в ночь на 1 января 1940 года. Я попал в 1 роту 333 стрелковый полк 6 Краснознаменная стрелковая дивизия. Через некоторое время меня перевели в саперную роту. Присвоили звание сержанта, был старшиной саперной роты и заведующим складом инженерного имущества. Саперы в большинстве были заняты на работах: обустройство артиллерийского полигона, летних лагерей, а затем работали на укреплении границы - окопы с укреплением стен в полный рост, пулеметные гнезда, артиллерийские копанера и полукопанеры, проволочные заграждения. Накануне войны в Брест поступили новые образцы оружия и военного снаряжения. Нашей роте выдали новые водолазные костюмы, и необходимо было срочно их освоить. Команда в 7 человек и командир роты были отправлена на реку Муховец осваивать легкие водолазные костюмы. Мне было приказано отвезти работающим на укреплении границ белье нательное и постельное, а также вымыть ребят до 20 июня 1941 года. Я приехал на границу и получил приказ совместно с противотанковой 45 мм батареей на конной тяге перейти на 10 километров ближе к крепости. Мы пришли на указанное место и начали ставить палатки. К нам прибыли 2 лейтенанта, окончившие военные училища. Роту готовили довести по численности военного времени. У них были бинокли, личное оружие и планшетки. Когда молодые стали просматривать тот берег реки, то мне говорят, что палатки поставим под прямую наводку немецких пушек. Я говорю: «Давайте поставим их за кустарник». Они говорят: «На карте указано это место». Мы в субботу занимались натягиванием колючей проволоки на ранее забитые колья (в шесть колов). Все укрепления были закончены, но в них никого не было. Недели за две до войны у каждого было в подсумке по шестьдесят патронов, но получили приказ все патроны сдать, а получить шесть ящиков без права распечатывать до особого приказа. У меня был один ящик и 420 штук россыпью бронебойно-зажигательных. Весь день 21 июня в субботу мессера перелетали границу и наблюдали, что мы делаем. Утром 22 июня 1941 года (воскресенье) меня пинают в ноги и кричат: «Товарищ старшина, вставайте, война, кругом рвутся снаряды, палатка разорвана, в небе строем, как на параде, летят бомбардировщики». Я кричу: «Товарищи командиры, каков будет приказ?» Они отвечают: «Взять оружие и боеприпасы и отходить вглубь территории». Я с одним красноармейцем прополз в палатку к командирам, взяли ящик с 420 патронами. От границы шла старая дорога, мы выбежали, стало светлей, и мы увидели на той стороне аэростат с наблюдателем. Артиллерия переносит огонь по уходящим. Мы сошли с дороги, патроны взяли за гимнастерки и побежали. Мы немного не добежали до речки, как нас догоняет мессер и строчит из пулемета. Нас спас обрыв в речку. Мы спрыгнули, я сильно ушиб ногу. Речку перешли вброд. Я решил идти к крепости, там были видны пожары. Встретили старшину батальона связи нашей дивизии (мы с ним знакомы). Он сказал: «Мы вчера были на ученьях, командиры ушли домой, а мы остались». Мы рассказали, что это война. Он нас накормил и дал по котелку и ложке и галет со сливочным маслом. Мы вышли на дорогу Брест – Минск, там оказалось полно войск. Нас, как саперов, узнали, приказали помочь машине с женщинами и детьми выехать на дорогу, что мы и сделали. В первый день дошли до Кобрина. На второй день начали бомбить и обстреливать. При бомбежке меня осколком ударило в ногу. Погиб мой товарищ. Потом я ехал на пушке с трактором С-80. Внезапно налетели, и я успел отбежать метров на двадцать. Бомба взорвалась у пушки, и она перевернулась вверх колесами, а трактор стоял. Я вспомнил, что у меня патроны бронебойно-зажигательные, и я стал стрелять в пикирующий на трактор второй самолет. Самолет отлетел в сторону, и произошел сильный взрыв – мои пули попали в цель. Услышал крики «ура». Движение снова началось. Я шел прихрамывая. Меня догнал наш танк. На броне был экипаж с другого танка и еще несколько красноармейцев. Меня пригласил на броню. Танк двигался без остановок при бомбежке. Дорога шла лесом, затем вышла в поле. Пехота, стоящая в обороне перед выходом дороги из леса, снялась с места обороны и ушла. Мы проехали около 1 км, и танкисты решили остановиться. Танк поставили под деревом. Вдруг, из леса появляется черный танк, на нем красный флаг. Стали рассуждать, что у нас черных танков нет, но почему красный флаг? От пехоты, которая ушла, остался один красноармеец. Он от нас был метрах в семидесяти, обернулся и поднял руку, чтоб его подвезли. Из танка раздалась пулеметная очередь, и красноармеец упал. За этим танком двигались другие танки. Мы поняли, что это немцы. Вскочили и побежали через дорогу к танку. Я бежал последний. Все, кто бежал, упали посреди дороги. Я побежал по лугу от дороги, по мне стреляли из пулемета и даже из пушки. Короткими перебежками я добежал до ржи и лег в борозду. По обеим сторонам дороги летали маленькие самолеты и на замеченных красноармейцев сбрасывали гранаты. Я решил застрелиться, оставшись один. Хотел последний патрон в патронник на затвор - не двигается. Осколком повредило подающий спусковой механизм. Танки, мотоциклы шли до вечера, их было не меньше сотни. Когда самолет улетел далеко, я пошел к хутору. Хозяйка кричит: «Заходи быстрей в хату, самолет близко, он уже сжег одну хату, заметив красноармейца». Оказывается, по обе стороны дороги летают маленькие самолеты, срезают связь. Хозяева меня накормили и предложили идти в село сдаваться в плен. Я сказал, что в плен живым не сдамся. Хозяин выпросил у меня гимнастерку в обмен на пиджак и хлеб. Дня через два я догнал свои войска, шедшие по проселочным дорогам. Здесь находились только дивизии, мелких подразделений не было. Нас было около двух с половиной тысяч человек. Кто с оружием, кто без. Командовал старый полковник, его сопровождала очень физически здоровая медсестра. Полковник просил не заходить в деревню, а двигаться дальше. Немцы стали преследовать тех, кто пошел в деревню. Разведка доложила, что за сто метров за сосновым лесом заводятся танки и автомашины. Мы ползком стали двигаться к дороге. Мы внезапно с криком «ура» поднялись и выбежали на дорогу. Я стрелял бронебойно-зажигательными патронами. У немцев произошло замешательство, многие машины загорелись. По другую сторону дороги было болото с мелким кустарником, а дальше лес. Прилетели самолеты, стали нас бомбить и обстреливать. До леса дошло нас пятьсот человек. Пищи никакой не было. От голоду люди падали и их оставляли без помощи. В один день подошли к деревне, там кричат: «Быстрее, мост будем взрывать». Я шел с трудом и еще со мной красноармеец из нашей роты. Вдруг снизу кричат: «Старшина, идите к нам». Я не реагировал на это. Потом кричат: «Гуляев, иди к нам». Там сидели те семь человек, которые накануне войны ушли осваивать водолазные костюмы. С ними был и командир роты. Мы попросили есть. У них были две буханки хлеба и сахар. Командир роты сказал, что они состоят в истребительном отряде, уничтожают мосты и другие ценности. Нас взяли в отряд, тут была машина и танк Т-34. Через мост все отступающие прошли, и командир роты говорит: «Мы с тобой будем взрывать этот мост». Но откуда-то наблюдали за мостом, где зажигать шнур, и при приближении к этому месту вели стрельбу. Ребята и танк ушли, мы остались втроем. Я предложил снять бочку с оставшимся бензином и прокатить по мосту. Что и сделали. Бросив спичку, вскочили на подножку машины и уехали. Мост загорелся, потом взорвался. Следующий мост большой мы тоже взорвали с командиром роты. Когда поехали все на машине, мотор начал чихать. Машина остановилась, из кабины вышел майор, бывший начальник инженерной службы дивизии (знал меня в лицо), и командиру роты приказал: «Тех двух, что к нам прибыли с машины ссадить». Нас оставили, дав нам буханку хлеба. Больше командира роты я не видел. Нам было приказано прибыть на железнодорожную станцию Лунино. От станции Лунино с другим сводным подразделением 6-7 июля прибыли в район города Житковичи. Но перед городом меня встретил начальник инженерной службы 125 полка. Он знал, что я был старшиной саперной роты 333 стрелкового полка в крепости, и зачислил меня старшиной роты 34 стрелкового полка 75 стрелковой дивизии. Гомель уже был занят, и мы находились в глубоком тылу. От станции Калинковичи нашу роту марш броском направили на реку Сож для устройства паромной переправы. Войска грузили на железнодорожный транспорт, чтоб успеть переправить через Днепр в город Речица. После полудня над переправой «рама» сбросила пять ракет, через нас полетели снаряды. Все войска пошли на юг без остановок. Через Чернигов прошли рано утром, город был весь в дыму. Переправились по деревянному мосту через какую-то реку, и мост уничтожили. Немцы ночью высадили десант и устроили переправу. Уничтожить переправу нашим войскам не удалось. Началось отступление. Внезапно получаю приказ все конные повозки гнать по заданному маршруту на город Пирятин. Когда я приехал по направлению, на большом лугу, восточнее Пирятина, стояли сотни повозок без лошадей, в средине повозок стояла легковая машина ЗИС-101 без колес. Все, что было на повозке я сбросил в реку, лошадей распряг и отпустил. В повозках нашел сухарей, сала, махорки. Все сложил в вещевой мешок. Нашел поплавок от штурмового мостика, набил сеном и стал переправлять на другой конец. Зацепился, а затем залез раненый красноармеец. Поплавок стал тонуть, но мы переправились. Я прошел через Пинские болота. Мне дали двух красноармейцев с карабинами. Восточнее Пирятина танковые армии немцев замкнули кольцо, окружавшее Юго-Западный фронт. С боями пробивались из окружения. Подошли к дороге. На дороге появились танки, мотоциклы. Я и еще шесть человек бросились по вспаханному полю, за нами помчался мотоцикл, но вскоре его сменил танк. Он уже перестал стрелять, видимо, хотел нас задавить, но перед нами оказался канал с водой и через него положена широкая доска. По доске мы перебежали, а там огромная скирда соломы и небольшая хата. Танк вернулся обратно. Все, кто были на дороге, остались окружены мотоциклами и танками. Мы передохнули и пошли дальше. Через два дня мы опять нашли большую группу наших войск. Командование нам сказало, что за рекой Сулой стоит армия Буденного, пробьемся любой ценой. В одном месте нас встретили восемь танков и пехота. На чистом поле пошли навстречу друг другу, но на рукопашный не сошлись, немцы с танками повернули, и мы тоже. Убитых хоронили в селе Лучки, медальонов солдатских насобирали полную солдатскую шапку, и полная церковь раненых. Был дан приказ: через реку переправляться запрещается. Решили оборонять Лучки. Немцы стали уничтожать окруженных небольшими группами. Дошло и до Лучек. Я и еще один красноармеец были поставлены в огороде у улицы, идущей от мельницы. Мы выкопали окопы для стрельбы с колена. Дежурили трое суток. На четвертые сутки смотрим, от мельницы вышел немецкий танк, в него кто-то бросил гранату. Танк отошел на склон. Стали бросать гранаты. На склоне началась рукопашная схватка, мы начали стрелять, только нас двое, больше нет никого. По нам стал бить миномет. На горе у мельницы появилось восемь танков и самолеты. Я смотрю, бомба летит прямо на меня, я сжался в маленьком окопчике в комок. Бомба взорвалась. Меня встряхнуло и начало засыпать землей. Когда кончились падать комья земли, я на коленке увидел осколок как лезвие бритвы. Разрезал брюки, кальсоны. Я его выдернул, пошла кровь. Я не мог подняться, заклинило комьями земли, товарищ первый вылез и за руки взял меня, и я с трудом вылез. Танки за плетнем огорода были в десяти метрах. Мы бросились в сарай из камыша и зарылись в солому, я сразу заснул. Проснулся, чувствую, кто-то подходит. Определил, что это товарищ. Оказалось, что уже утро, около 10 часов. В сарай забегает мальчик лет 8-10. Я спрашиваю: «Немцы в деревне?» Он отвечает: «В деревне никого нема, вчера немцы кого поубивали, кого утопили, а большие командиры сегодня утром сели на машину, подняли белый флаг и уехали сдаваться в плен». Мы решили переправляться через реку. Пошли к церкви и с главной улицы свернули к реке. За углом на нас напали шесть немцев, привели на площадь и посадили. Там еще было человек пятнадцать-двадцать. Меня начал один солдат пинать, что-то орать. Один из наших понимал по-немецки, сказал, что он требует звездочку с пилотки. Я ему отдал, он ее на бумажник прикрепил. Никакого обыска не было, допросов тоже. Повели нас по мосту, за который мы на танки ходили в атаку, там наших никого не было. Первую ночь мы ночевали в сарае-крольчатнике по два человека в клетке. На второй день нас привели в город Миргород, там разгружали машины с продовольствием в церковь. Ночевали на чердаке 2-этажного дома. После нас ввели в колонну по 10 человек. Конвоировали с машиной, на машине был установлен пулемет. Кто не мог идти – расстреливали, кто не мог до конца колонны оправиться – тоже расстреливали. Кормили один раз в сутки. Заранее до прибытия колонны варили баланду из кукурузы и картофеля немытого и несоленого. В полдень бочки устанавливали посреди занимаемой территории, к каждой бочке была очередь, где стоял раздающий с черпаком и солдат с палкой. Порцию выливали в посуду, у кого какая есть, если не было котелка, то лили, во что подставят: в пилотку, в полу шинели или гимнастерки. Если кто мешкался - били палкой. Были очень страшные пункты ночлега: один в чистом поле без всяких построек, колючая проволока, вышки и ямы для укрытия от ветра, в которых спали по два-три человека. В Кировоград в тюрьму пригнали 20 октября 1941 года. После должны были гнать в город Умань. У меня была дизентерия. Из двора старой тюрьмы перегоняли в новую 4-этажную, на ночь стали пускать в здание. Шел дождь со снегом, я не мог попасть в двери. Обнаружил, что люди идут и по другую сторону здания вниз по бетонной лестнице. Там лезли в какое-то 4-угольное отверстие на коленях. Я тоже полез и очутился в камере первого этажа. Но там было столько людей, что я с трудом встал. Ночь проспали стоя. Утром стали выгонять. Мне не хотелось выходить, у меня бил озноб и хотелось пить. Я пошел на 4-й этаж в самую дальнюю камеру. Камера было 2-комнатная, во второй комнате лежали два покойника, один на другом. Я сел за них и стал дремать. Разбудил меня звук кованых сапог. В камеру вошли солдаты с овчаркой, собака схватила мою руку, но не кусала. Я встал и пошел. Меня к дверям к старой тюрьме привели последним. Дали мне пайку хлеба и черпак баланды. Места там не было, и солдаты стали меня пихать в спину, чтобы закрыть дверь. В это время на мой кусок потянулись руки и стали у меня его вырывать. Из другой руки внизу вырвали котелок. Я стал искать, где можно оказать медицинскую помощь. Мне сказали, оказывают помершим – похоронят где-то. Подходит ко мне один парень и спрашивает: «Ты украинец?» Я говорю: «Русский». Он говорит: «Сейчас украинцев города Кировограда и области отпускают домой. Ты похож на украинца, но должен знать адрес, куда выписываться и украинскую фамилию». Он мне дал адрес. Со мной в крепости в нашей роте служил Гребенюк, и я взял его фамилию. Стал в очередь, все записали, выдали бумагу-удостоверение. При выходе отобрали у меня шинель и пилотку, сказали: «Дойдешь до дома и без этого». Это делали все гражданские украинцы. На улице одна женщина позвала в квартиру, дала мне тарелку борща и кусок хлеба: «Больше тебе нельзя – помрешь». Пришел муж, поговорили. Их сын служит где-то. Вечером меня подвели к забору, отодвинули одну доску и сказали: «Иди, там тебя встретят». Встретил молодой мужчина, позвал в веранду, велел раздеться до гола и обмундирование положить. У дверей было очень много вещей. Предложил лечь на кровать, я лег и сразу заснул. Вдруг будят, говорят: «Уже утро». Дал мне кружку молока, кусок белого хлеба, дал пальто рваное и шапку. Сказал по этому адресу не ходить. Пошел я в обратном направлении, откуда вели. Идти не мог. В первой деревне попросился ночевать. Мне велели все с себя снять. Положили в русскую печь, чтобы уничтожить вшей, а меня вымыли в корыте и положили на лавку на половичек, и половиком закрыли. После, как обмундирование прожарилось, меня разбудили. Я оделся. Накормили меня и попросили уходить. Мне рассказали, что Днепр мне не преодолеть, он как граница. Все плавающие средства отобраны. Немцы где-то под Москвой, но вот Одесса не взята, Рекомендовал мне идти на Одессу. Кировоград я решил обойти с восточной стороны. В первой деревне попросился ночевать. Оказались пожилые люди – муж с женой. Меня приветливо встретили и решили меня подлечить. Я все лежал на печке. Хозяин – старый пчеловод – лечил травами, и у меня дизентерия прошла, и сам окреп. Они меня со слезами проводили. Жалели, что у них нет сына (он на войне), а то бы они меня прокормили до прихода Красной армии. Они сказали, что Одесса взята, лучше идти на Москву, что я сделал. С большими трудностями я шел и дошел до дороги Минск – Москва. В 20 км от дороги я в 1937 году был на практике в Холопеницком районе, жил в деревне Гута. Из армии писал письма одной девушке, она приглашала при возвращении из армии заехать к ним. И вот я явился в лохмотьях и чуть живой. Она была солидная девица, а я – доходяга, нищий. Дня чрез два я увидел, что деревню окружают немцы. Людей всех выгнали на улицу. Мороз был градусов 25 или больше. На мне была рубашка из плащевой палатки и рваные брюки, нижнего белья не было. Меня повели в конец деревни. В марте месяце за мной пришел волосной агроном и полицейский. Привезли в Холопеничи в КПЗ и заперли. Потом, меня увезли на станцию Крупки. Привезли из Крупок в Минск, там продержали дня четыре, а затем поездом отправили в Германию. Я так голодал, что не помню, как с поезда привели в город. Нас посадили в большие грузовые автомашины и повезли в горы. Работали в горах: рубили кряжики из бурелома для бумажной фабрики, готовили ямки среди скал и носили в них землю для посадки елок. Двенадцать человек – подростков, пожилых и меня – как неспособных производительно работать, отправили вниз в город. Нас купил, видимо, городской муниципалитет. Ремонтировали проезжую часть улиц, а в воскресенье разгружали мозаику каменные кубики для мощения улиц. Кормили очень плохо. Один заболел туберкулезом и его куда-то отправили. У меня тоже начался туберкулез. У одного от голоду распухли ноги. Трое решили бежать. Приглашали и меня, но я с трудом ходил. Через два дня мы их увидели под конвоем полицейских. Крикнули нам, что отсюда не уйти. Их больше не видели. За лето мы, девять человек, выкопали три пруда, затем работали на строительстве коттеджей для высокого начальства. На зиму нас перепродали в город Вайденау на завод огнеупорного кирпича. Там уже были наши. Жили в бывшей конюшне. Охранники были фолькштурмовцы. Сначала работали в карьере по добыче каолина (белой глины), потом нас перевели работать в завод. Разгружали вагоны с углем, камнем, песком и шамотной глиной, грузили в вагоны шамотный цемент и очищенную белую глину. Работа очень тяжелая, даже в воскресенья разгружали вагоны с углем. Кормили плохо. Жили в кирпичном здании (бывшей конюшне) с двумя окнами и железной дверью. Были 3-этажные нары с соломой набитые матрасы. Все время после работы ходили голые, так как было очень жарко. В воскресенье на улице в котле кипятили всю свою одежду, освобождались от вшей. Были клопы и блохи. На ночь у дверей ставили «парашу» и дверь запиралась на замок. У охраны были собаки-овчарки. Но вот нас опять, видимо, перепродали. Привезли в город Гогенэльбе на лесопильный завод. На заводе в основном всю зиму расчищали колеи для вагонеток от снега. Снега в эту зиму насыпало столько, что не видно было столбов со связью. Ночью нас никто не охранял, так как уйти было невозможно. Весной перевели в лагерь другой фабрики, а затем и работать на ту фабрику. На фабрике делали планера и ракеты Фагу-1. Работа была тяжелая: разгружали вагоны с каменным углем, возили доски в сушилку и из сушилки в завод, чистили туалеты. Кормили лучше, чем в других местах. Один парень работал на свинарнике, там воровали картофель, который варили свиньям. С другого завода возили остатки обедов тоже в свинарник, мы их доедали. 5 или 6 мая в город пришли чехи, и власть перешла в их руки. 11 мая пришла Красная армия. Первым поездом, который пошел из Германии, повезли русских. Привезли в город Моравские Острова, там был репатриационный пункт. В пункте сказали: «Кто был в плену, идите на железнодорожный вокзал, там сборный пункт». Я пошел туда. Когда собралось сто двадцать человек, нам выдали паек и в сопровождении старшего сержанта направили в бывший концлагерь Освенцим за 120 км от Острова. Шли пешком, ехали на крыше вагонов. Всё же добрались, но не все. Подошли к лагерю вечером, утром зашли в лагерь. Начали вызывать на допросы. Работал 31 следователь. Меня вызвал следователь-капитан, сказал: «Докажи, что ты не шпион – поедешь домой». После вызвали с вещами в комендатуру. Нас там собралось человек двадцать - все или со средним образованием или высшим. Вышел офицер и четыре автоматчика. Построили. Команда «смирно». Вывели из общего лагеря и повели в одиночный барак. Там были бывшие крупные уголовники, бывшие командиры и офицеры власовской армии. Из режимной роты круглосуточно вызывались на допросы в комендатуру под конвоем автоматчика. Если вызвали ночью с вещами, то этот человек не возвращался, его отправляли в тюрьму, говорили в город Краков.