Из воспоминаний Валентины Александровны: «Я бежала домой со всех ног, когда забежала в дачную комнату, закричала - "мама смотри на небе солнца не видно, одни самолёты". Ничего не было слышно из-за гула. Было страшно. Так началась Отечественная война. Что-то бесконечно страшное принесла она в наш дом. О войне мы узнали на даче, раньше объявления войны. Папа ушёл на фронт в первый день войны, даже не успев проститься с нами. Он долго звонил нам по телефону, но мама не слушала ничего и не отвечала ему. Слёзы мешали говорить, она открывала рот, но звука не было. Только думала: "Больше не увидимся". Последние его слова были адресованы мне, дочери, которую он нежно любил. Его работа мешала нам часто бывать вместе. Он был офицером и постоянно был в командировках. Ещё с Финской мы жили вместе с тётей Катей и её двумя детьми, моей сестрой Надей и братом Георгием. На фото мама, я, Надя, тётя Катя и Георгий. Немцы подходили к городу, и мы перебрались в землянку. На утро дачной комнаты не было, на ее месте торчали доски и кирпичи, а землянку завалило. Проходившие мимо солдаты открыли нас. По слухам, трудно стало с продуктами в Ленинграде. Говорили, начался голод и стали выдавать карточки. Каждое утро с котелками, я и Надя отправлялись на солдатскую кухню, где нам и ленинградским детям, повар наливал в них горячую пищу, вспоминая своих дочек, оставшихся в Ленинграде. Однажды утром сообщили, чтобы все немедленно собирались и уходили в Ленинград. Враг подходил к черте города, взяв уже Гатчину. На санки мы погрузили продукты: капусту, картофель, огурцы. Всё, что с трудом под артиллерийским огнем мама и Георгий достали с колхозных полей. Ураганный огонь убивал многих ленинградцев. Кто-то выходил из города на оставленные колхозниками поля за картофелем. С яростно голодными глазами, они полулёжа собирали урожай. Голод в городе. Страшно было подумать, что будет с нами. На двое саней погрузили еду. Вещи остались в землянке. Беженцев много разбомбили фашисты, оставляя на дороге изуродованные человеческие тела и сани. Помню душераздирающие стоны и детский плач. Мы долго шли в город... Трамвай ещё ходили, но выглядели инвалидами. Город, милый Ленинград, как страшно и больно было на тебя смотреть. Разрушенные дома, дороги с воронками, а люди как они похудели. Даже по карточкам хлеб было трудно достать. Первые месяцы войны мы голода не ощущали, так как с дачи привезли продукты. К зиме пришел голод. Мы жили в одной комнате впятером: мама, я, тётя Катя с двумя детьми. Однажды ночь, проснулись от грохота и холода. Одна стена обвалилась во время бомбежки. Мы были под открытым небом. С трудом собрали вещи и продукты -- бочонок капусты, мешок картофеля, сумку свеклы, несколько килограмм столярного клея. Нам дали квартиру на улице Тележная, рядом с Невским проспектом и Александро-Невской лаврой. Мама работала на заводе, тётя болела. В декабре мама слегла. За хлебом ходили я и пятнадцатилетний двоюродный брат. С пятого этажа спуститься была целая проблема. Стояли на морозе в очереди до вечера. На руках у нас были написаны химическими чернилами номера. Домой приносили кусочек хлеба на пятерых. По 125 грамм каждому. Иногда попадалась внутри куска хлеба бумага. Мы, дети, свои 125 грамм съедали по дороге. Один раз как-то стояли с братом в очереди до вечера, вечером получили два кусочка, а по дороге у меня хлеб отобрали два парня. Мама плакала, хлеб оставшийся разделили на 5 кусков. Мы жили на пятом этаже. С пятого этажа спуститься целая проблема. Поднимались на пятый этаж по-собачьи на руках и ногах. Мама меня будила 8:00 утра, сгоняла с постели. Я одевалась, пила кипяток, убирала комнату. Брат ушёл занимать очередь за хлебом. Остальные лежали. Потом и сестра не смогла ходить. Ослабли ноги. Тогда я поняла мудрость мамы, которая заставляла меня двигаться. Позже мама и Катя не смогли ходить. Мы не стирали, не мылись. На это не было ни сил, ни воды. Что могли дать 125 грамм хлеба? Уже месяц мы нечего не варили. Нечего варить. Осталось 6 картофелин. Из столярного клея мы готовили вкусный кисель. Из опилок с примесью трав и кожуры от картофеля, что выбрасывали соседи, варили суп. Опухли ноги, в желудке боль. Похудели дети, взрослые больше лежали. Мама гоняла меня, потому что знала, что я могу залежаться. Я плакала, но вставала. Я боялась матери. Отец был ласков, добр. Мама строга и требовательна. Я съедала свои 125 грамм и садилась в уголок и делала записи в дневник... В этом году мне нужно было идти в первый класс. Весной мне купили форму, портфель. Но в школу не пришлось идти, её разбомбило. Учителей убило. Голод и болезни были в Ленинграде. Папа научил меня читать и писать. Я стала записывать в тетрадь некоторые события из нашей жизни. Вот они: 4 января 1942 года. Сегодня Готя принес хлеб, горький и чёрствый. 8 января 1942 года. Приходила соседка за санками - у них умерла дочь. 20 января 1942 года. Заболела мама и Надя. 25 января 1942 года. Умерла соседка. 2 февраля 1942 года. Мама не встает с постели, плачет и смотрит на меня. 5 февраля 1942 года. Заболела тётя Катя. Мама говорит, что она сходит с ума от голода; 4 марта 1942 года. Мама почувствовал себя плохо. В соседней комнате соседи, кто-то играет вальс. Память стала ослабевать. Вечером мама сказала мне - "Я завтра умру, не забывай меня. Я в твою тетрадь положила фотокарточки. Заполни свою фамилию. Может, найдётся отец?". Я плакала, как я могла поверить в бред мамы. 5 марта 1942 года мы с Готей принесли хлеб. Его добавили немного, до 200 грамм. Тетя Катя, узнав об увеличении пайка, сошла с ума. У неё горели глаза, она кричала и трясла больную Надю. Мама не говорила, она поворачивала языком, но слов уже не было слышно. Я стояла, от ужаса расширив глаза. Смотрела на мать. Слез не было. Их иссушил голод. В груди, что-то горело. Что хочет сказать мама? В это время, тётя Катя вырвала хлеб и размахивая ножом, стала с криком резать его. Вдруг тётка бросилась нас. Мы с братом успели выбежать из комнаты, закрыв за собой дверь. Мы слышали крики Нади. Вдруг наступила тишина. Мы открыли дверь и страшная картина перестала перед взором - тётя Катя лежала на полу, мама на кровати, Надя плакала под одеялом. Каждый бросился к своей матери. Мы ничего не слышали, трясли бездыханные тела родителей и кричали. А в соседней комнате кто-то вновь играл вальс Чайковского. В комнате лежали мертвые матери и глухие от горя дети. Готя попросил меня помочь поднять мать на кровать. Мы простояли целый день у кровати, надеясь, что мамы воскреснут. Вальс рвал душу. Трое суток мы так и жили, я с сестрой и братом на кроватях, мамы под кроватями. Пока брат не достал санки и мы с ним не свезли своих родителей на какой-то склад. Я так плакала, прощаясь с мамой. Нам сказали, что их сожгут и зароют в третью могилу, когда будет кладбище. Теперь я, на Пискарёвском кладбище, всегда сижу у третьей могилы 1942 года, когда бываю в Ленинграде. Через день пришла похоронка на отца. Папа так и не вернулся. Мы получили за это время от него две открытки и похоронку. Где сообщалось о его геройской смерти на Ленинградском фронте у стен города. Весь март мы прожили неплохо. На 5 карточек получали целую буханку хлеба, 100 грамм манки, 200 грамм крупы. Брат устроился на работу, целыми днями мы были с Надей вдвоём. Мы ни о чём не думали в первые дни. Но вот однажды вечером, когда мы лежали, а спать не хотелось, за стеной опять кто-то вновь заиграл вальс Чайковского. Это было как гром среди ясного неба. Всё вспомнилось. Вальс вновь рвал душу и хотелось кричать. Я повторяла: "Мама, мамочка, почему ты меня не слышишь?". Я понимала, что мои слова напрасны. Тогда я повзрослела. А вальс звал куда-то и кроме тоски, вселял надежду на что-то. Жизнь заставила повзрослеть в 8 неполных лет. Март подходил к концу. Мы грязные, исхудавшие и завшивевшие. Как жить дальше? 30 марта 1942 года мы впервые подумали о будущем. Готя сидел на полу и молчал. Ему надо было решать судьбу сестёр. Он старший, ему 16. Мы с Надей плакали и просили нас никуда не отдавать. Мы клялись выполнять все его требования и не дразнить его никогда. Он злой, исхудавший, поднялся и сказал грубым голосом: "Я уйду на фронт! Надю отвезу в больницу, а тебя, Валя в приют". При слове приют, мы зарыдали. Нам представилось, что нас там будут держать как собак, бить. Ведь всегда раньше непослушных детей пугали приютом. А теперь... Готя, немедля ни минуты, обменял где-то на хлеб санки. И повез Надю в больницу. Где-то часов в пять, уставший и замученный, он вернулся. Готя сказал, что объездил весь Ленинград, но в больницу Надю не взяли. Он сдал её в приёмник в Александро-Невской лавре. Мне же, сказал о том, что отвезет меня туда завтра, а сам уйдет на фронт. Я заплакала горько и безысходно. Но Готя ничего не хотел слушать, съел корочку хлеба и одетый лёг в постель. Утром разбудил меня, разрезал принесённый хлеб. Впервые за все месяцы блокады я увидела столько хлеба на руках. Брат отдал мне свою порцию и даже не моргнул. Я взяла хлеб и начала жадно есть, а потом отложила кусок и отдала ему. Сказала, что не могу столько съесть. Последний раз, оглядев комнату, взяв фотокарточки и документы, я стояла и не могла сдвинуться с места. В этой комнате я осталась сиротой и покидала ее навсегда. "Мама, мамочка, прощай!" -- Каждый думал о своем... Три месяца я была в приёмнике. Ночью было страшно, кто-то умирал в палате. В окно смотреть нельзя, там кладбище. Я ждала, когда поправится Надя. Но она не поправлялась. Потом её перевели в подвальное помещение. А меня готовили в детдом. Когда я зашла проститься с Надей, то была поражена. Она собирала под подушку кусочки хлеба. Она уже не хотела есть. Рядом лежали такие же безразличные дети. Их ничего не могло спасти. Мы поцеловались, простились. Через два дня она умерла. Меня перевезли в детский дом на Калашниковой (сейчас Синопская) набережной. Здесь я в полную силу ощутила заботу государства о детях. Нас вкусно кормили. Всегда давали кусочек глюкозы. Там четко соблюдали режим дня. С началом весны, мы собирали лекарственные травы и сажали овощи на огороде. Когда нас подлечили, в начале лета мы начали учиться. Я в мае пошла в первый класс. В июне 1942 года нас стали готовить к вывозу на большую землю. 8 июня 1942 года нас посадили в поезд, провожали бодро, верили в нас. В поезде хорошо покормили, впервые дали хлеба, одним разом пол килограмма. Ехали часа три с остановками. Потом мы пересели на пароход и баржу. Первый пароход вез дошкольников. Следом шла баржа на которой ехали дети до 12 лет, мы. На пароходе следом, старшеклассники. На середине Ладоги нас бомбили фашисты. Это был страшный сон. Никогда не забуду. Мы ведь всё прошли, через голод, холод, смерть родных, но такое... Несколько снарядов упали на первый пароход, он загорелся. Там были дошкольники. На наших глазах пароход затонул. Как кричали дети! Воспитатели плыли к нашей барже. Их и некоторых детей спасли. Вылавливали баграми. Пятна крови, плавающие детские тела. Через минут пятнадцать, уже несколько самолетов налетели. Сверху в небе бой. Я лежала на барже и всё видела своими глазами. Несколько бомб сбросили рядом с нашей баржей. Столбы воды. Мы ведь это всё видели!!! Мы были уверенны, что спасение пришло!!! Мы выехали из Ленинграда!!! Из этого жестокого поединка уцелела только наша баржа. Пароход со старшими ребятами, тоже затонул. Хотя, много парней и девчат спасти удалось. Они, с расширенными от ужаса глазами, лежали на палубе, тряслись. Матросы их укрывали полушубками и шинелями. Вот эта, одна из страшных сцен, никогда не покинет мою память! До детского дома мы добирались ровно месяц. На каждой большой остановке нас кормили основательно, первое, второе и третье. Женщины с сумками помидоров, огурцов, яблок, картофеля, ягод. Конечно были и переедания и обмороки. Из Ленинграда в основном все садились на поезд самостоятельно, а вот, когда приехали, больше половины детей самостоятельно идти не могли. Плакали. Женщины выносили их на руках. Нас взлезли на лошадях до детского дома. Недели две мы были на карантине. Приходили в себя. Нас осматривали, лечили. Потом случилась одновременно и грустная и смешная история. Нас, кто был в силах, вывезли в поле. Забыли, что мы городские. Каждому отмерили прополоть сотку пшеницы и ржи. Рассказали как это делать. И через два часа приехали. Многие лежали на борозде. У некоторых был обморок. Работать мы не могли. У меня не было обморока, но голова болела. Я ревела "белугой". Нас уложили как бревна на тележку и повезли в детский дом. Потом лечили от чего-то. С этого дня, нормы прополки были разумными. В Ульяновский детский дом мы попали в 1945 году, когда собрали всех Ленинградских детей. Этот детский дом сыграл в нашей жизни особенную роль. Это было веселое счастливое детство. Праздники, подарки, игрушки, праздничные наряды и вечера. Здесь были наши замечательные воспитатели, заменившие нам матерей. Ольга Владимировна, выдумщица и волшебница. Она была для нас символом чистоты, веры и благородства. Все хотели быть похожими на нее. Она осчастливила наше детство, неомраченную юность. Ольга Владимировна подарила нам веру в мечты. Из жизни в детском доме запомнилось многое. Прежде всего, первое праздничное платье на бал. Хлопчатобумажное, с красной отделкой. Шили мы его сами, с помощью взрослых. Запомнились новогодние вечера с представлениями, сказочными программами и костюмами. Все участвовали. Запомнился детдомовский хор, с преданным делу музыкальным работником. Запомнилось наше первое путешествие на дачу в рощу. Всё на свежем воздухе, дача, зарядка, гигантские качели, Волга, постановки, сказка «Гуси-лебеди», постановки различных опер. Лучшего удовольствия, чем репетиции, было не придумать. Не все нам давалось легко. Но всё равно, все собирались и учили роли. Нравились вечера и концерты. Я, конечно, смелостью не отличалась. Но всегда участвовала. Знала танцы и стихи. Запомнила трудовые будни работы в поле, полив огурцов, помидоров и поездки на сенокос. Это были поля травы, высота которой достигала человеческого роста. Такое разнотравье и цветы. Ах, какой аромат... Утром мы просыпались под пение птиц и пение патефона - "Скажите девушки, подружки". Патефон был у нас года три, одна и та же песня каждое утро. Помню часы подготовки уроков. Помню наши походы к обрыву Гончарова и поездки в разные города на фабрики, заводы, училища. Было очень интересно подолгу обсуждать экскурсии. Помню, как к нам в детский дом приезжала мать Зои Космодемьянской. Это была строгая, волевая женщина. Помню госпиталь. Мы довольно часто туда ходили. Мы читали раненым книжки, что-то клеили и рисовали, давали концерты. Помню, как один раненый угощал нас конфетами и приговаривал - "Дети, приходите еще!" К каждому празднику, и в последующие годы мы ходили в госпиталь. Я была бесконечно благодарна детскому дому за радость, чистоту и счастливое детство, верность, доброту и надежду, что он нам подарил!»